?

Log in

karakur Below are the 10 most recent journal entries recorded in the "karakur" journal:

[<< Previous 10 entries]

April 6th, 2014
10:28 pm
[User Picture]

[Link]

А вот что.

В Федино второе лето мы стали ходить от Сокола до Войковской. Сажали его в коляску и шли вдоль Ленинградки. Сотрудники троллейбусного депо запомнили нас и называли, как мы однажды подслушали, “эти-с-коляской”. Думали, наверное, что мы сумасшедшие или нищие: пыль, песок, шум, а мы всё равно. Ну мы и были сумасшедшими и немного нищими. Никто не поймёт души ребёнка, который рос на стройке Алабяно-Балтийской бездны. А мы понимали и поднимали его, чтобы он увидел, как за забором стоят троллейбусы, прижав уши. Если повезёт, можно заглянуть в открытые ворота и посчитать до пяти и снова, и снова. А под небом провода связаны в сеть.

Дальше - тугой узел транспортного счастья. Трамвайный мост в две полосы над железной дорогой. И мы тащили вверх по деревянным ступеням коляску, брали Федю на руки и ждали электричку. Сейчас, сейчас она приедет. И она приезжала откуда-то со станции Новоиерусалимская, а ей навстречу - с Рижского вокзала, а за спиной у нас - трамвай 31. И Федя хохотал, я кричал “Ту-тууу!”, и мы махали им всем. Нас никто не замечал на этом мосту. Только однажды тётка в трамвае разулыбалась и ответила нам, храни, Господи, её доброе сердце. А вообще - никто. Но так свежо было, и за серыми домами размазано розовым, и на далёких высотных башнях горели красные огни. Поезда, конечно, резали наши тени под мостом, и я вцеплялся в Федю, когда трамвай острыми колёсами звенел за спиной, но нам казалось, что мы долго будем жить, и путь длинный до Новоиерусалимской, а ритм надёжный. И Федя хохотал!

Но потом этот мужчина убил эту женщину в одном из серых домов, совсем рядом с трамвайным мостом, и разрезал на части. Наш с Федей мост поплыл красными разводами и проступили тени у дороги.

moreCollapse )

(2 comments | Leave a comment)

March 4th, 2014
11:57 am
[User Picture]

[Link]

Морозы стоят – вот-вот дадим трещину, так почему бы не вспомнить украинскую историю? Но не на тему, извините, не бойтесь.

После 4-го курса нас отправили в Ялту на две летние недели. Все мы были друзья по театральной самодеятельности, и никакой любовной струны не было между нами. А потому на душе делалось свободно и легко от предчувствия поездки: ни ревности, ни половой тяжести, только водный волейбол.

Поселить нас должны были в Санаторий им. Кирова. В буклете говорилось, что санаторий размещён в старой усадьбе князей Барятинских: балкон, плющ на колоннах, дорожка из булыжника. Чем мы, бедные владимирские студенты, заслужили такую усадебную роскошь?

Разумеется, мы ее не заслужили. Как и все несчастные, которые подвергались оздоровлению в санатории им. Кирова.

Мы приехали ночью. На витой лестнице нас ждала главная кастелянша. В княжеском доме, сказала она, располагается администрация и библиотека, а нам нужно пройти и повернуть. За домом были пристроены панельные корпусА (повыше – для трудящихся, пониже – для учащихся) и бетонно-стеклянная столовая диетического питания. Князья Барятинские ходили неспокойными привидениями и не узнавали владений.

moreCollapse )

(Leave a comment)

January 1st, 2014
01:03 pm
[User Picture]

[Link]

8378282066_fa87448767_c

Я, понимаете ли, шпион и любопытная дрянь. Носатая любопытная дрянь. И я долго, с азартом слежу за парой английских геев во Flickr. Одного из них зовут Джулиан, а другого - Роберт, Сэм, Майкл, Хью. Бог его знает, чёрт его разберёт. Я сую нос в дверную щель и глаз пошире открываю перед замочной скважиной, а оттуда - приятный такой ветерок, и шум чужой непонятной улицы, и птицы кричат над moorland.

Вот их итоги года. Кому интересны наши? Наш гранитный камушек застыл в красноярских льдах, а к ним приехала мама в розовом коротеньком пальто, чёрных лосинах и мохнатой белой шапке, хоть и рассыпается её восьмой десяток потёртыми купюрами, старой королевой. Но шапка - огромным шаром, будто она собиралась висеть на рождественской ёлке. И да, у них рождество, и тихая ночь тёмной зимой, и небо не смогло сохранить его, и земля не выдержала, а Кабзон не рождался никогда, никогда.

Они резали лосось, крутили окорок, испекли пирог, замазали его глазурью, чудные люди. И ночью, когда все улеглись в Христову колыбельку, Джулиан обнимал этого Роберта (или пусть будет Джейкобом) и даже, может быть, не целовал его, а смотрел в окно (пусть будет Джейкобом Фландерсом) и думал, ну кто ты, кто ты, я с тобой уже 7 лет, а кто ты в конце концов, мистер Фландерс? Ответа нет, и странное у него лицо, если смотреть так близко, так близко, так близко, что он целует его, и бог не имеет ничего против, и ангелы поют, и Кобзон не рождался никогда.

По весне они участвовали в марафоне, ездили на велосипедах из Лондона в Париж. Останавливались в Дувре, ходили пешей тропой к белым утёсам. Потом - серые церкви с кладбищами, реки с лодками, летние королевские коттеджи, Эйфелева башня, с которой они смотрели в бинокль по сторонам. Но меня не видно, не видно Гороховца и Уржума, разве что пожарная вышка в Котельниче мухой чернеет.

В этом году они переехали в новый дом, с садиком и вторым этажом, зажили. Городок маленький, вырезанный в лесу какой-то формочкой для печенья. Утром, когда не спят только собаки и почтальоны, они встают и туманами, мокрыми тропами поднимаются на холм, к старому дому, к пруду. И что они там делают? Кого зовут в белесой дымке? И кто к ним приходит? Бэрримор?

Но в Корнуолле не были осенью, пропустили. Может, не хватило денег или наскучило. И немного осунулся Джулиан, и немного жаль их юной влюблённости. Как Джулиан фотографировал его со спины, у моря, на обрыве, перед пустотой в ногах, как будто вот-вот Джейкоб (ну побудь еще немного, чуть-чуть Джейкобом) обернётся и что-то расскажет, если хватит сил, или упадёт и не вернется никогда. И то, как смотрел Джейкоб в объектив, даже пугало, ведь как же он тогда смотрел без объектива, без очков, без моего пригляда? Но бог не имеет ничего против, и Кобзон не рождался никогда.

Какой же итог? Счастливы ли они или сдают анализы, делают биопсию? На последней фотографии появляются из-под земли девочки-близнецы и, кажется, играют в разбойников. Итога, как известно, нет, есть только вечные девочки и разбойники.

И что я, бедняк, носатая дрянь, могу дать ему? Если бы я был пастухом, мудрецом, пловцом, певцом. Но всё, что у меня есть - только сердце, только оно.

Бэрримор! Бэрримор!

(3 comments | Leave a comment)

November 19th, 2013
10:04 am
[User Picture]

[Link]

У Феденькиного папеньки Алексей Кульпин knowntree и у Marina Nevgen jazzzmarin (в божьих списках они - группа Нéвгень - Nеvgen' ) наконец вышел альбом. Называется он "Яркая голубая переменная".

9543_original

Как мы мерили жизнь, пока не родился Феденька? Зато теперь нам понятно, что все происходило еще до его рождения или уже после. Вот, скажем, дым в Москве был сразу после, а огромные сугробы в марте - незадолго до. Некоторые из этих песен были ещё до Феденьки, он под них рос горошиной и вырос в крепенький жёлудь. И в сугробах, и в дыму, и холодным утром вроде сегодняшнего мы пели, пели:

Две жизни ждала
теперь до тебя
осталось совсем немного

И вот наконец провода расправились, и у Феди родился своего рода брат, старше-младший. А мы всё ещё ждём, и всё ещё немного, и всё ещё вот-вот или уже никогда.

Я ужасно завидую этому чувству законченности, потому что они делали альбом пять лет и наконец сделали, и удивительно назвали, и удивительная там есть польская колыбельная, и песня "Храним", и песня "Пополам", для которой мы когда-то снимались в клипе, и песня "Звезда", под которую очень хочется, чтобы Серёжа и Наташа жили всегда, всегда, а не лежали где-то в холоде у ледяных рек.

http://nevguen.bandcamp.com/album/--3

Здесь вы можете послушать, скачать, по-студенчески вписав 0 (ноль) в строку со стоимостью или заплатив от щедрот.

(Вот и Вирджиния Вулф сегодня утром писала, что так легко, как этой осенью, ей никогда ещё не сочинялось)

(Leave a comment)

October 23rd, 2013
09:08 pm
[User Picture]

[Link]

Спорт и Оно
В школе учительница литературы говорила нам: стихи отличаются от прозы тем, что все они написаны про нас. Я не мог взять в толк, о чём она, пока мама не прочла мне вот это:

На турнике повис я, как мешок.
И ветерком слегка меня качало.

Кто это написал, я не знаю, но уже тогда, в свои 12, не перепутав ещё перчатки, я понял, что вот эти стихи - точно про меня. Я сшибал перекладину во время прыжка, терял сознание во время бега. Пока мои одноклассники делали подъём с переворотом на турнике, я делал только переворот козла, по-мужски испугавшись через него прыгнуть. Мне смеялись в спину, а я шёл красный и боялся обернуться. Там Юля Волосова и Маша Чепуркина хохотали в куртках “Адидас”.

Моим физкультурным триумфом был урок лыж, на котором я затерялся в ёлках и побежал домой смотреть “Доктор Куин, женщина-врач” (а Салли там целовал Микаэллу, и кричал сокол, и индеец плакал у ручья). Словом, мы со спортом не то чтобы были на вы, мы в принципе не знали друг друга.

Шли годы. Микаэлле за шестьдесят, Салли состарился, бедненький. Индеец спился и упал в ручей. Мама вышла на пенсию, а отец навсегда забросил под стол гирю, чёрную, круглую.

Ну а я стал ходить в спортзал. Большие мужчины, спортсмены, боксёры, культуристы, с выступающей дальше подбородка грудью, кричат под штангами и стонут на тренажёрах. Я делаю вес поменьше, выбираю гантели полегче и вообще - пересортица. Мы не общаемся. Только однажды в душевой штангист повернулся ко мне и спросил: “Шампуньки не одолжишь?” Я отдал всю бутылку.

Но вот какой момент в спортзале я люблю. Когда тяга к груди преодолена, пойти в пустой зал с зеркалами, где днём йога, танцы, бокс, гимнастика, акробатика, и лечь на пол, и делать там в полном одиночестве упражнения на животе. То поднимать левую ногу вместе с правой рукой, то разводить руками, будто плывешь, то выгнуться и замереть дугой.

И в этот раз всё, вроде, было как обычно. Я лёг на живот, стал выгибаться, культуристы вдалеке стонали, гремели железом. И тут пришло Оно.

Сначала я услышал мелкий быстрый топот позади. Убеждая себя, что это обычное дело, и даже неплохо бы услышать иногда такой топот с прицокиванием, я продолжал изображать тупые ножницы, посередине гвоздик. Топот ускорялся, я быстрее резал. Кто-то почти бегал, то приближаясь ко мне, то отдаляясь. Я поднял руки и ноги одновременно, выгнулся и замер. В этот момент Оно стало рычать. Я выгнулся ещё сильнее, чтобы заглянуть в зеркало. Удивитесь ли вы тому, что я никого позади себя не увидел? Только собственную голову, отрезанную краем зеркала.

Тогда я понял, что ни за что не остановлюсь, не обернусь, не встречусь с Этим. Пусть я буду вечно поднимать ноги и руки, пусть будет вечная холодная ночь, пусть луна навсегда останется за тучами, а солнце потухнет и остынет, но я ни за что не посмотрю назад. Я поднимал руки, ноги, 20 раз, 30 раз, выгибался скобкой и замирал, 1 минута, 2 минуты. Оно рычало, топало, бегало кругами, тяжело дышало. Видит бог, оно подпрыгивало и делало переворот в воздухе, потому что пол трясся и стены дрожали. В какой-то момент мне показалось, что Оно уже не одно, а их двое, и они лают, отчаянно хрипят. Уловив ритм в молитве, я повторял про себя “Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас”. 20 раз, 30 раз, 1 минута, 2 минуты. Оно вскрикнуло, грохнуло и вдруг затихло. Я лёг лицом вниз и так лежал какое-то время не в силах повернуться. Когда я наконец встал на ноги, зал был пуст. Только я во всех зеркалах.

Кто это был? Какой дьявол, чёрт, мохнатый демон решил встретиться со мной? Может, это Юля Волосова со своей вечной Машей Чепуркиной? Может, учитель физкультуры, который когда-то долго, до хрипоты и слёз, искал меня в снежном лесу, пока я смотрел дома “Доктора Куин”? Никогда мне уже не узнать.

Я вышел из зала с зеркалами, где днем йога, танцы, бокс. Вцепившись в ручки, едва поспевал за беговой дорожкой вымотанный офисный работник, гремели железом культуристы. Я поднялся по лестнице и долго стоял под водой в душе, вспоминая, как крался с лыжами в руках еловой тёмной тропой, торопился к соснам, ведь в соснах молиться, а в ёлках удавиться, и что-то гудело у меня за спиной, ухало, скидывало снег с веток. “Святый боже, - шептал я дежурно, - святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас.” И Салли там целовал Микаэллу.

(Leave a comment)

October 2nd, 2013
11:15 am
[User Picture]

[Link]

Harrods для Сони
Все мы по краю ходим, и так тяжело падать, и власть - дрянь, но я вам расскажу о туалете.

Вот Феде прислали медвежонка Паддингтона из Harrods в Лондоне. Что за жизнь? Роскошь и сияние, а не жизнь. Универмаг "Валентина" после некоторой суетливой очереди продал мне голубого бегемота с розовым ртом и лапами. Для этого потребовалось сдать кровь и упросить маму. Радость - не радость, а искупление. Бегемот был дивно красив, но старуха в троллейбусе проворчала "Что за страшные игрушки стали делать." До сих пор её помню, гореть ей в аду.

(А она не сгорела, бежит по берегу морскому, вечно молодая, и волны, и попавшие в рай чайки...)

Так вот универмаг Harrods запомнился мне туалетами. Я только вышел из “Валентины”, а тут - шоколад по 50 фунтов. От конвертации мне захотелось в туалет. Но где он? Я ехал дивно красивыми лифтами, поднимался лестницами, вверх, вверх, по указателям. Под самыми небесами был туалет.

Toilet.

For ladies and gents.

Я толкнул дверь. Она не поддалась. Я потянул на себя - снова не открылась. Суровая надпись намекала: “Gentlemen”. Я выпрямил спину и прошептал How do you do? Не помогло. Может, уборка? Протечка? Санитарный день? Королевская особа? Секс? (у них Кэмбридж там, Оксфорд...) Тут дверь отворилась, и из туалета вышел мужчина. Я заинтересовался своим телефоном, ведь мне так много пишут. Его духи были прекрасны, а ботинки блестели. Проскользнуть бы в лазейку, подумал я, но неудобно. Я изучил стену рядом. Никакого автомата для приёма денег, никакого звонка, никакой надежды. Снова дверь открылась, и снова появился мужчина. С благородной сединой, с шёлковым шарфом вокруг шеи. А у меня - новое сообщение. Очень много пишут. Мужчина улыбнулся и приподнял шляпу. Gentlemen. Lord.

Вот она - классовая система, подумал я. Гендер, конечно мёртв, но класс жив. Глупо было думать, что мне здесь рады. Я - мальчик, boy, Пип, дружище Бейтс, подай запонки. В Harrods’е поют оперные певицы, в Букингемском дворце - райские птицы, в Виндзорском парке Королева поёт God Rest You Merry, Gentlemen, тонко и красиво, кормит белочек орехами по 800 рублей. А тут я, сын русской крестьянки (микробиолога), с носом, со старым шарфом, с тройкой по физкультуре, с мочой светло-жёлтого цвета, рвусь в королевские туалеты. Пошёл вон!

Я бы пошёл. Но Лондон большой. И если плохо лежит, то сами понимаете. В углу я вижу третью дверь. Disabled. В каком-то смысле это как раз я. Я дёргаю за ручку и - оказываюсь внутри. Слава богу, слава демократии, Бараку Обаме, всем, всем. Я счастлив. Мир - для всех. Я незаконно пользуюсь плодами европейской цивилизации, а вокруг - роскошь и мрамор. Я пританцовываю, обильно мылю руки, корчу рожи в зеркале.

И тут раздаётся страшный и ужасный смех на чердаке Торнфилд холла. В смысле кто-то стучит в дверь.

Жизнь проносится у меня перед глазами. Я, носатая дрянь, влез в туалет для людей с инвалидностью и пляшу здесь от радости. Но сейчас меня рассекретят. Это колясочник, это служитель, это офицер полиции, это Королева с белочками. Я спас кошку и был добр к соседке, я перешёл дорогу, чтобы подать нищенке, яблочный пирог пёк неплохой, но вот так, от такой мелочной низости, от душевной скупости и становишься Соней, Sophie, среднелюбимым героем Толстого. Человек неплохой, но счастья не получишь. В то время как Наташа Ростова сбегала и, смеясь, облегчилась в речку, ты предпочёл обманом помочиться в мраморе. Я смотрю в зеркало. Я ненавижу себя.

Я смотрю в зеркало, и мне уже всё равно. Я пытаюсь сделать лицо человека с умственными проблемами. Мало ли какие у меня disabilities. Но нет, не смогу, расплачусь. Королева топает ногой. Я потею, мои руки трясутся, у меня будет инсульт. Может, это и к лучшему. Наконец я решаюсь. Открываю дверь, выглядываю. Напротив стоит высокий темнокожий юноша-уборщик. Он следит за мною, прищурившись. Я медлю секунду и выхожу. Хромая.

Моё лицо полыхает. Я удаляюсь от уборщика лживо хромым, откровенно нелюбимым героем Толстого. (Юрий Курагин. Дальше в романе не упоминается.) Повернув за угол, я бросаю хромоту, ускоряюсь и сбегаю по лестнице, опускаюсь на лифте.

- Убивец! - сказал мне в лифте итальянский турист. Тихим, но ясным и отчетливым голосом.

(2 comments | Leave a comment)

August 15th, 2013
12:08 pm
[User Picture]

[Link]

Мне даже немного совестно, ведь в мамином саду нет ни выборов, ни судов, там почти ничего нет. Но яблочный год, Георгий Иванов ждёт нас - надо идти. И мы с мамой берём тележку, идём мимо Дома Культуры, школы-интерната, бани, спускаемся по щебёнке. Отчего-то мамин сад, как и бабушкин, на склоне оврага. Может, это только семейная рифма? Или все вы так же тяжело дышите, когда поднимаетесь?
hat
moreCollapse )

(Leave a comment)

July 22nd, 2013
10:10 am
[User Picture]

[Link]

IMG_20130720_214215
moreCollapse )

(7 comments | Leave a comment)

July 15th, 2013
01:22 pm
[User Picture]

[Link]

Хотя мне бы молчать, но я вам расскажу.

Вчера вечером я случайно оказался в чужой квартире. Я это обожаю и ненавижу. Хозяйка уехала в отпуск, оставила открытое окно, бельё на верёвке, хлеб на столе, кота под шкафом. А тут я - прошёл бесплатно в районный цирк и глазею на уставших лошадей.

В лифте мы говорим, что тут жили Митенька с Леной, он заболел раком мозга, умер быстро, а Лена осталась в квартире, хоть и квартира не её, но родители ее любят и не выгоняют, а она так и называет его всегда Митенькой. Всего 5 этажей, но мы успеваем пролистать книжицу. Мы, собственно, идём кормить кота, так что всё это - для справки.

Кота едва не замучила старуха в Медведково. Его спасли, а потом нашли ему новый дом. Он живёт напротив МИДа, но не ценит, прячется под мебелью и украдкой ест. Я бы тоже ел украдкой, живи я напротив МИДа.

Квартира не квартира а место для хранения. Старая мебель, радиоприёмник, голые, почти больничные матрасы, Митенькин смех, Митенькины песни и стихи, Митенькины метастазы в коробке из-под шляпы. И даже сама шляпа, но это, наверное, уже после, ведь такие синие ленты. Лена и кот, которого не видно, но он есть, спят на этом складе, где удаётся пристроиться. Тёмная острая башня за ними наблюдает.

Пахнет, как в старой бабушкиной квартире на Октябрьском проспекте. И такой же высокий жёлтый потолок в ванной с лепестками потрескавшейся краски. И белая тяжёлая дверь в спальню. Если захлопнуть с силой, потом не откроешь - придётся кричать и плакать.

С балкона - вид во двор. Должно бы быть тихо, но шум дороги гуляет эхом. Балкон узкий, будто сталкивают, а двор - шахта, овраг, яма. Господи, как страшно. Мой хороший, мой милый Митенька. Я залез бы на эти иностранные дела и плакал бы, и кричал бы о тебе громче грома. И нет мне дела до Америки, пока деревья так тревожно шумят внизу... А вот так если идти, переулками, переулками, то выйдешь к магазину шоколадных конфет.

Кот так и не вылез, остался тайным предлогом. Я, конечно, никогда не вернусь сюда, эта случайная цепь больше никогда не сложится в такой маршрут. В замочной скважине всегда сквозняки, и холодеет глаз.

Кстати, хочу вас попросить. Если вы однажды придёте накормить моего кота, когда от меня останется только обёрточная бумага, в антресоли не лезьте. Там страшно.

Всё, я молчу.

(Leave a comment)

July 5th, 2013
12:38 pm
[User Picture]

[Link]

пойду приценюсь
L1062152.jpg

(Leave a comment)

[<< Previous 10 entries]

Powered by LiveJournal.com